сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?

я те потом покажу 

and everything you love will burn up in the light

[indent=2,1] Эванджелин пытается успокоить сердце, которое внутри грудной клетки барахтается как раненный зверь, которого ещё и к тому же пугают шумовыми спецэффектами. Слёз уже не осталось, соль настолько проела кожу, что Эва кажется за последние две недели постарела сильнее, чем за последние триста лет. Когда живешь катастрофически долго, создаётся впечатление, что к смерти можно привыкнуть, что «костлявая с косой» становится твоей верной спутницей, которая ведёт тебя под руку, попутно забирая всех тех, кого ты любишь. Эванджелина искренне надеялась, что после «смерти» Джейсона она никогда больше не испытает чувства пустоты, которое заполняет с головы до ног, разрывая хуже гранаты. И если Ларсон в последствии оказывается жив, то с родителями «чуда» не происходит. Она лично видит обугленные тела, чувствует запах сгоревшей человеческой кожи и смотрит, как братья [Малькольм] урегулируют все организационные моменты, связанные с похоронами. Эва не понимает, почему он так спокоен. Эва злится, что ни один мускул на его идеально отточенном лице не дергается. Эва хочет ударить его [ за последние две недели во второй раз за все четыреста лет жизни под одной крышей ], но рука не поднимается.

[ Ей хотелось умереть первой, чтобы не испытывать этой боли. У вселенной исключительно злое чувство юмора, неправда ли? ]
  [indent=2,1] Впервые за десятки лет Ландграаб берет в руки сигареты, в жалких попытках никотином унять тремор. Стоя в зоне для курения возле отеля, Эва переминается с ноги на ногу, как будто это поможет сделать минуты ожидания чуть менее мучительными. Буквально на днях представитель юридической фирмы, озвучил завещание родителей, в котором чёрным по белому написано, подписями заверено, что большая часть активов семьи [в их случае – это почти всё] переходит во владение Малькольма. Эве достаётся “Founder’s House”, а Лайонелу – напоминание о том, что родители никогда в него особо не верили. Голос юриста сухой и сдержанный, он хлопает папкой и уходит, оставляя после себя звенящую тишину, запах резкого парфюма и три сотни вопросов, ответы на которые хранятся уже в шести футах под землей.

[indent=2,1] Отель сваливается на Ландграаб как снег на голову, – для человека, который не привык быть перманентно привязанным к одному месту, но обладающего гипертрофированным чувством ответственности, подобный «подарок» был как еще один камень на шею утопающего, т.е. навряд ли к месту и не совсем приятно. Как минимум. Эва не представляет, как она со всем этим справится, но выбора нет; сам факт, что родители завещали отель ей – это история крайне сомнительная. С одной стороны, а кому ещё, если не ей? С другой стороны, к этому её не то чтобы не готовили, даже не намекали. Возможно, Герберт и Алия думали, что у них есть больше времени. А возможно, они и не думали вовсе. И второй вариант куда более вероятный, потому что, как показала практика, с прогнозированием у четы Ландграабов проблемы были ещё какие.

[indent=2,1] Эванджелин не помнит самих похорон, помнит десятки рук, что её пожимали, помнит пафосные, совершенно неискренние, слова сочувствия, помнит, как вжималась в Каина после всей похоронной процессии, и как рыдала, утыкаясь носом в его грудь. Что было между этими событиями, а также что было после – этого она не помнит совершенно. Воспоминания покрыты туманом, будто психика сама себя защищает от пережитого ужаса или же какой-то добрый самаритянин применил магию в качестве акта доброй воли – об этом, как и о многом другом, история умалчивает.

[indent=2,1] Эва вминает сигарету в урну, будто она наносит ей личное оскорбление, ровно до момента, пока бычок не превращается в труху. Сегодня утром Малькольму, Эванджелине и Лайонелу пришло письмо о встрече. Семейный юрист не уточнил, что конкретно им нужно обсудить, но сказал, что дело срочное и не требует отлагательств. У брюнетки уже пальцы болят от того, как часто она ими хрустит сегодня; поводов для тревожности у неё и так хватает с головой, а «надо поговорить» останавливает сердце обычно быстрее, чем очередной приступ. Эванджелина уверена, что Лайонела сегодня не будет. А зная Малькольма, он либо сидит в фойе уже минут тридцать, либо появится ровно в секунду как подойдёт нужное время.

[indent=2,1] Но она ошибается, поднимает глаза и видит старшего брата практически перед собой. Зубы сами собой сжимаются, а глаза – сужаются. Брюнетка поднимает подбородок, чтобы прямо в глаза смотреть. Из-за разницы в росте он всегда на неё сверху вниз смотрит, что в данную секунду раздражает её ещё сильнее. После этого чертового ритуала в их отношениях всё пошло наперекосяк.

[indent=2,1] – Малькольм.

[indent=2,1] Вместо приветствия.

[indent=2,1] – Ты не знаешь, Лайонел будет?

[indent=2,1] Конечно Эва уже заранее знает ответ. Его не будет. Эванджелина не знает, на кой чёрт она это спрашивает. Слышит звук подъезжающей машины и даже не вздрагивает. Она уверена, что это представитель юридической фирмы, с которым им останется решить ещё какой-то вопрос.

[indent=2,1]  [indent=2,1]  [indent=2,1] Будто проблем мало.

гордость заставляет ее не оборачиваться. гордость же помогает быстрым шагом добраться сначала до выхода из «отто» [колокольчик над дверью звучит гневно, когда за спиной у элизабет хлопает громко стеклянная дверь], а после преодолеть пару зданий, прежде чем упрямо сжатые губы приоткрываются, исторгнув тихий, сдавленный всхлип. это нормально — чувствовать обиду, плакать когда плохо, хоронить вереницу ожиданий в своей голове и их же оплакивать на месте. ван дорт виновен лишь в том что имел неосторожность дать ей поверить в то что есть кто-то, кому не все равно. в том что счёл демонстративный визит с другой отличной идеей. [бернард ван дорт подарил ей надежду. и он не мог не знать, что делает, дав увидеть как время проводит с другой]

дальнейший путь представлялся плохо. туманный маршрут вникуда по прямой, просто чтобы оказаться от парочки в кафе как можно дальше, словно разделяющее расстояние сделает мысли о них менее ранящими. лиз кусает губы до боли просто чтобы сосредоточиться на тупой боли и дать ветру высушить ещё одно доказательство её явной глупости на лице. она оплакивает то, что никогда не принадлежало ей. каким-то непостижимым образом всё что походит на ощущение счастья, безопасности и стабильности лишь изредка, по касательной, прикасается к элизабет, а после устремляется прочь. должно быть, к кому-то, кто заслуживает этого больше. к той, кому это нужно больше.

раздрай сосредотачивается внутри. ветер высушивает слёзы, оставляя неприятное ощущение стянутости на коже и чувство внутренней опустошённости. хочется пить. у лиз отчётливое ощущение того что этот путь она преодолевает не одна, но если с пару минут ей было не до этого, теперь игнорировать шаги становится невозможным. отражение в широкой витрине не оставляет простора для фантазии. знакомая фигура на благоразумном расстоянии вышагивает, не сходя с ее торопливого бесцельного пути.

она попросила бернарда ван дорта делать, что он захочет.
а теперь они играют в догоняшки [!?]

обернуться незаметно невозможно [не то чтобы она пытается]. столкновения взглядами через плечо достаточно, чтобы немедленно ускорить шаг. лиз малодушно помышляет о том, чтобы скрыться и даже продумывает, куда могла бы юркнуть, чтобы успеть забежать в один из переулков.

элизабет знает этот город.
но при бернарде тот был построен.

она и сама знает, что не получится. и в определённый момент нелепой дороги не понимает: она оберегаемая или преследуемая? бернард удивительно настойчив во всём, что делает. возможно поэтому к его поведению столько вопросов.

лиз хочет проигнорировать красный светофор, возникший, когда до этого ей везло на зелёные, но инстинкт самосохранения сильнее. девушка ступает было с тротуара на дорогу, но словно натыкается на невидимую стену. и делает шаг назад. оглядывается. и понимает что остановился и бернард. под нос самой себе летит негромкое, но какое-то растерянное:

— да ты, блять, издеваешься. — она устала. откровенно выдохлась во время этого недомарафона по улицам оклахома-сити. решимость с гневом, непониманием затмевает всё прочее, когда элизабет с решительным видом шагает прямо к преследователю. хочет поговорить? будет ему разговор.

— что?! — кричать на линдворма — плохая идея. кричать посреди улицы, перекрикивая автомобили — затея ещё хуже.

[ей плевать]

— да что тебе от меня надо?! думаешь, брошусь с тоски под автобус!? — кулаки сжимаются сами. расстояние вытянутой руки кажется приемлемым, но лиз не из тех, кто обычно кричит. горло сопротивляется воплю немедля болью и для права говорить тише приходится подойти немного ближе. — уже составили программу экскурсий или ты не по-джентльменски оставил даму одну?

она читала: злишься? дыши. глубоко. спокойно. лиз пытается, но выдыхает лишь гнев, который не исчезает — ширится, как огромный пузырь с каждым произнесённым слогом. — говоришь о свиданиях и говоришь, что нравлюсь, а сам не прикоснёшься. расписываешь идеальное будущее, а потом смотришь как мне плохо и преследуешь? — от ярости бессильной кружится голова. элизабет закрывает глаза, просто чтобы в е г о глаза не смотреть, но распахивает по-мазохистки снова. почти наверняка после этой тирады она не увидит бернарда больше никогда и это значит, что необходим как воздух каждый миг.

— ты повёл себя как мудак и не смей делать вид что не понимаешь, о чём я! — как только ей кажется что это всё, слова катятся снежным комом и рвутся наружу. открыв единожды эту дверь из гнева, обиды и тоски, обратно запереть не получается.

— из в с е х мест этого грёбаного города ты выбрал именно это, чтобы посидеть с подружкой? думаешь, это забавно? похоже что мне смешно?! — похоже, что если бы у неё была сила испепелять взглядом, то, что осталось от бернарда, дымилось бы под открытым небом. похоже, что она не справляется с эмоциями, потому что чувствует солёную влагу на губах и злым, отрывистым движением ладони утирает мокрую щёку. — надеюсь, тебе понравился концерт, потому что больше я такого удовольствия не доставлю. ревновать тебя? думать о тебе? с меня хватит! — если он вправду решит, что она больная и с ней лучше не связываться, лиз же лучше.

[если она повторит это ещё раз сто, возможно, в это даже удастся поверить]

элизабет сейчас верит только в то, что однажды этот словесный поток в ней закончится и у неё хорошее предчувствие. она воздух глотает жадно перед новой тирадой, выпаливая финальный аккорд:

— спасибо за экскурсию в мир искусства. за розы. за то что пару раз проводил домой. но у меня нет времени на эти игры, бернард! не все живут вечно и столько же готовы ждать, пока с ними наиграются! если тебе просто нужна компания, заведи другую зверушку, а меня оставь в покое!

— О Н И —

fox [ведьма иллюзий]
лгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгуньялгунья
жертва? охотник? наживка. идеальная девочка с причёской волосок к волоску. аккуратность собственная до зубного скрежета бесит. желание в чащу уйти и больше не вернуться соседствует с желанием убежать в ещё более большой и яркий мир, растворившись в его яркости, словно тихая акварель. [безупречный инструмент манипуляции собственного деда трепыхается, конечно, но она всё еще здесь]. для каждого в группе у неё припасено что-то своё. ладонь на щеке волка, улыбка новенькому, смех над не самой удачной шуткой совы, дразнящее противостояние для шумной птички. в её карманах сладости для белокурой обладательницы светлейшей из улыбок. внучка кукловода не замечает в упор нитей, сковывающих собственные запястья. для других становясь кем кто захочет, потерялась в себе, не понимая, какое из сотен лежащих перед ней лиц её настоящее. по лестнице из нот, ведя смычком по натянутым струнам скрипки, взмывает в небо и не хочет, в глубине души, возвращаться на землю грешную назад. она — повод остаться. она — та, чью реакцию ищут непроизвольно краем глаза. ощущается как моральный камертон. на деле — идол, сотканный из лжи, подстраивающийся под чужие нужды с целью получить желаемое, уже не понимая что желает уже давно не она. помощь злу путает с любовью, не знала другой, ведь ребёнок, вскормленный ядом, находит утешение именно во зле.

bunny [прирождённый маг]убейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубейубей
у хорошего мальчика много плохих привычек. карандаш в его руках делает наброски на плотной бумаге один краше другого, а потом выкалывает рисункам глаза. рисунки всё чаще становятся оттенками красного. внутри гнев кипит и мечется загнанная ярость, а вслух только молчание, сдобренное вежливостью, которую научили. за одной стеной родители соревнуются в том кто правоту свою выкрикнет громче, за другой подушкой до боли себе на уши давит сестра, только бы не слышать. слишком хорошо знает, что такое финансовый абьюз и скандалы. слишком скован по рукам и ногам воспитанием. в другом городе осталась нормальная жизнь и друзья. здесь все чужаки. на языке горчит таблетка, после которой в голове пусто. первая скрипка школы хмурится и таблетки летят в унитаз. химическое спокойствие прекращает окутывать разум, обостряя восприимчивость к магии, старательно подавляемую родителями. охотники не бывают бывшими. колдунов под своей крышей они не хотели. никогда не задумывался, почему из вас с сестрой на родителей никто так не похож? подумай. и положи нож, мальчик, а не то порежешься.

owl [чистокровный маг]предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?предатель?
презирает собственное отражение и саму идею страха, но поделать ничего не может: со своим лицом боится каждой грёбаной тени. вор чужих голосов и лиц. куда проще когда притворяется кем-то другим. знает точно что окружающие невнимательные, глупые, суетливые и не видят дальше своего носа в упор. окружающие мыслят штампами. стоит пару раз пронести что-то мелкое мимо кассы и ты уже отребье, при виде которого вздыхают тяжко, не ожидая от тебя ничего хорошего. волк говорит — теперь они стая. и получает улыбку широкую в ответ. стая из двух звучит неплохо. ради стаи можно перетерпеть даже то, как друг в рот девчонки заглядывает, будто став послушным щенком. терпит, а после сам втягивается, невольно подавшись очарованию. легко подчиниться чужому влиянию, когда дома ничего хорошего не ждёт. будь его воля, спал бы хоть на коврике в доме на окраине леса, но шутит глупо что там волком занято. всем кажется что перед ними слабое звено. магический потенциал раскрывается постепенно, но неуклонно. будет смеяться с любой шутки, друга поддержит в любой авантюре. а сам из рук хозяина готов есть и боится. боится что зайчик узнает, кто кошмарит его сестрёнку по ночам просто из любви к этому упоительному чувству чужого страха [не потому что у волка своя одержимость, а у друга его — своя]. боится быть отвергнутым группой. боится что однажды придётся сделать выбор: кому сердце окажется вернее? страхи растворяются под маской, как сахар в тёплой воде. и всплывают на поверхность с новым рассветом.

victim [прирождённая ведьма]пожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорайпожалуйстанесгорай
слишком добрая, светлая, прекрасная душа. как тебя вообще занесло в этот ублюдочный мир? для неё — безусловная любовь матери, оставляющей для старшего брата одни только окрики. для неё — домашнее обучение, ведь так страшно отпустить хрупкий цветок в большой и страшный мир. она сбегает за братом вслед в чащу, смотрит широко раскрытыми глазами на дикие танцы у костра. выходит на звучание свирели к обещающему исполнить все её мечты. она лишь хочет, чтобы родители перестали ссориться, прекратила пугать исполинская фигура за окном, ушли кошмары, от которых под глазами залегают тёмные тени недосыпа. мечтает о том, чтобы в город сбегать не под покровом ночи, убеждаясь что родители спят. её брат в упор не видел угрозы в хозяине, но, стоит сестре шагнуть в этот мир, как что-то похожее на здравомыслие просыпается в юном колдуне. он не хочет видеть её здесь. а ощущается словно не хочет видеть рядом с собой вовсе. хозяин протягивает руку, предлагая вложить в свою её ладонь. и видит в ней ту, к кому привязаться будет легче всего. и легче всего убить.

а строчева выше  словно бы мало?..

[indent=2,1] Грэм слушает внимательно. Со стороны может показаться, что даже жадно. Мисс Ваторе, имя которой ему предоставила его вечно улыбающаяся секретарша, рассказывает о картине с присущим ей профессионализмом - что удивительно, учитывая весьма юный возраст. Где-то на закорках мозга вспыхивает ироничная мысль - ха, семья!

Грэм едва не смеется вслух, лишь тонкая трещина улыбки раскалывает его лицо, почти не отражая тот взрыв смеха, который гремит внутри него. Он знал, что нужно выбирать - семья это его компас, его сущность, его жизнь, которую он выбрал жить, вопреки тому, что диктовала его новая... форма бытия.

Грэму, честно говоря, откровенно плевать на картину - она повиснет в галерее Убежища, в каком-нибудь тёмном углу, в который он будет ходить раз в сто лет, чтобы просто посмотреть, что за хлам там скопился. Нет, он не страдал этой ужасной чертой, которой обладали почти все люди в возрасте - собирать всё подряд и держать на будущее, которое, возможно, никогда и не настанет.

"Целый подвал забит статуями и картинами,
и какова была бы реакция Лилит,
если бы ей довелось увидеть ВСЮ коллекцию Грэма,
ценность которая исчисляется сотнями миллионов?"

Просто сейчас ему было интересно узнать поближе мисс Ваторе. Возможно, что их знакомство станет теснее - ведь если Лилит будет оценена Грэмом, то сомжет занять место в его семье, как новый птенец. Такой напор, такое жизнелюбие, такие знания - нельзя пропускать! Эстетика, разумеется важна, но Грэм с удовольствием бы оценил знания Лилит через какие-нибудь пару веков спустя.

А пока - он просто изображает из себя скучающего магната, желающего приобрести дорогую игрушку. В эту же топку отправляется и его якобы вкус - единственный вкус у Грэма только к крепленому виски, который он разбавляет кровью, чтобы хоть как-то опьянеть. Но грустные мысли - не помощники ему сейчас, потому он удивленно поднимает брови, почти недоверчиво переводя взгляд то на картину, то на девушку.

- Вы говорите, она тысяча девятьсот шестьдесят третьего года? - его глаза сужаются, словно в уме он пытается просчитать, сколько же прошло с тех пор. Для вампира - катастрофически мало, ведь Грэма на своей шкуре ощутил и падение Священной Римской империи, и гибель Османской Империи, и много чего ещё, о чем сама мисс Ваторе могла прочитать только в книжках по истории, да ознакомиться с картинами тех эпох, отдающими лишь тенью тех потрясений, что расшатывали миропорядок в те времена.

Он чуть прикусывает нижнюю губу, пестуя очередную мысль, а после задает следующий вопрос. Пусть мисс Ваторе отрабатывает свои денежки, раз так горит своей работой.
Грэм всегда такой Грэм.

- Какая интересная интерпретация, мисс Ваторе. - он чуть склоняет голову набок, в очередной раз проходясь по полотну взглядом "знатока". - А хотите знать, что на ней вижу я? - ответа он даже не стал дожидаться, просто продолжил, - Я вижу птицу. И небо. Я вижу надежду. Я вижу боль. Я вижу семью, что встала на пороге перемен, но не может пойти дальше, потому что ей чего-то не хватает. Чего-то очень важного, настолько, что порог кажется не просто высоким - но непреодолимым. И страх ступить на путь, знаменующий изменения кажется пугающим и неподходящим этой семье. Но где-то там, в небесах, есть то, что поможет. Что даст ответ - а что делать дальше?

Задумчиво пожевав губами, Грэм резко развернулся к девушке, сверля её взглядом, словно ожидая - то ли извинений, то ли осуждений.

Впрочем, ответ о продаже МакДугала совсем не вдохновил. Ну ещё бы - когда в этом худшем из миров что-то могло доставаться просто по щелчку пальца?
- Думаю, я буду Вам очень благодарен, мисс Ваторе, если вы узнаете об этой картине и её продаже больше. Поверьте, я буду чрезвычайно благодарен за ваш труд и кто знает, быть может, вы найдете во мне хорошего друга, способного помочь вам. - он усмехнулся собственным словам, и продолжил, - Прошу прощения, если мои слова звучат чрезмерно пошло или с намёком - я не имел ничего подобного в виду. Просто я вижу таланты издалека, и был бы рад помочь вашему раскрыться полностью. В конце концов, люди с достатком должны тоже совершать свой вклад в искусство - пусть и таким, довольно примитивным способом. Ведь я не верю в то, что художник должен быть голодным.

"А может и должен. Но вы, мисс Ваторе - не должны."

- А что видите вы, мисс Ваторе? - вопрос пролёг между ними, как шелковая нить, как тенёта, сплетающаяся в узел беседы, которую Грэм так жаждал продолжить, - Что ваш внимательный взгляд видит на этой картине? Какие цвета вам более всего кажутся удачными? Какие линии вызывают эмоции? Или эта картина не кажется вам чем-то достойным вашего интереса?